Я ползал на четвереньках в загоне для скота, и когда скот выходил и пастух оставлял его, я кормился навозом молодых телят. Покуда у меня были свои испражнения и моча, я кормился собственными испражнениями и мочой. Таковой была моя практика поедания нечистот. Я уходил во вселяющие страх рощи и пребывал там – в рощи настолько вселяющие страх, что практически все волосы встали бы дыбом у человека, несвободного от жажды. Когда наступали те холодные зимние ночи во время восьмидневного периода снегопада, я пребывал ночью на открытой местности, а днём – в роще. В последний месяц жаркого сезона я пребывал днём на открытой местности, а ночью – в роще. И там ко мне пришла строфа, никогда не слышанная прежде: Замёрзший ночью, опалённый днём, Уединённый в рощах, что вселяют страх, Не облачённый, не сидящий у огня, Мудрец всё в поисках своих идёт.’ Я устраивал постель на кладбище, [используя в качестве] подушки кости умерших. Мальчики-пастухи подходили ко мне, плевали на меня, мочились на меня, бросали в меня грязь, тыкали мне в уши палками. И всё же я не припомню, чтобы хоть когда-либо зародил порочный ум [ненависти] по отношению к ним. Таковым было моё пребывание в невозмутимости.